День из жизни глупца...

Wed, 09 Apr 2008 08:02:59 GMT

Павел Морозов был человеком нерешительным. В квартире своей вел себя умеренно, с телевизором не спорил, а в булочной говорил так тихо, что продавщица вместо любимого городского батона обычно совала ему, на расслышав, отвратительный рижский хлеб, который он терпеть не мог из-за изюма. Морозов брал его, внутренне протестуя, приходил к себе домой и утром, поедая этот рижский хлеб, грустил и тосковал. Жил он в центральном районе, а на работу добирался на маршрутном такси, при этом высаживался задолго до своей остановки, потому-что и здесь не решался сказать вовремя "я выхожу", а вылезал, когда было удобно, или когда его просто выпихивали более активные граждане. Морозов падал из ширкнувшей двери и долго лежал в снежной грязи, глядя в темное небо. Граждане перешагивали Морозова, ругаясь нехорошими словами, но он не обращал на них внимания, а потом поднимался и шел по мрачной набережной к зданию института. Сидя в комнате с сослуживцами, Павел вяло возил карандашом по ватману, но мыслями был далеко от рабочего процесса. Ему хотелось поехать в аквапарк, залезть под кварцевое солнце и пить безалкогольное пиво. И не думать ни о чем...
Однажды коллеги пригласили его на зимнюю рыбалку. Павел и здесь хотел отказаться, но не решился. Надел валенки, захватил с собой шубу до пят из чернобурой лисы, маленькую удочку и книжку про обитателей тропических морей. Поехали втроем, Павел и еще двое. Сначала надо было часа два ехать на промороженной, плачущей электричке, потом долго брести до ровной снежной равнины, где уже сидели, нахохлившись, многочисленные рыбаки. Михал Семеныч, сослуживец Павла, сгоношивший его на это путешествие, все подмигивал - "Пашка, не дрейфь - рыбку ловить всяко лучше, чем дома шишку парить в одиночку. Не отрывайся от коллектива". Михал Семеныч - дока и бабник, у него "жигули", дача в Сосново и любовница из галантереи на Садовой. Он показал, как сверлить лунку, как играть мормышкой и, пожелав удачи, побрел на другой конец озера. "Замерзнешь, держи" - протянул ему "малек" с водкой. И ушел...
Павел стал водить удочкой - вверх, вниз - как его учили. Сидел он долго и задремал. А потом из лунки вылезла толстая женщина с зеленым плавником и синими волосами и стала ругаться на Павла, потому-что "и так рыбы нет, так еще пидоры городские понаедут, все подгребут". И даже хлестнула его плавником по физиономии. И снизу слышались какие-то возмущенные женские голоса. Сговорились, что он отдаст женщине шубу из чернобурой лисы и "малек", а сам никогда сюда больше не приедет. "Вот и правильно. И нехер сюда приезжать. Сам зарекись и другим скажи". Ловко свернула шубу, выхлестала "малек" и, крякнув от выпитого, мигом нырнула в озерную бездну. Павел минуту постоял один, а потом побрел на станцию. Михал Семеныча и товарищей он ждать не стал. Два часа трясся в одном свитере в дороге, доехал домой и свалился с температурой. В бреду к нему пришел Михал Семеныч с русалкой. Оба пьяные вдрызг. Хохотали, пели похабные песни, целовались и кружились под люстрой в комнате. Павел стонал, метался, кидал в них порошками и микстурами, которые они хватали на лету, умолял перестать. Соседи вызвали милицию, поскольку явно слышали смех и вопли и были очень удивлены, что все это происходит у такого тихого жильца как Павел. Милиционеры долго ломились в дверь, а когда вошли, то никого не обнаружили. Разве что несколько пустых бутылок из-под водки, разбитую люстру, крупную, отвратительно зеленую, рыбью чешую и огромную лунку в паркете, в которой плескалась черная и холодная вода...

Tue, 18 Mar 2008 07:52:09 GMT

"Играй, сынок, играй, с игры все в этой жизни начинается". Такую замечательно грустную и очень ласково прозвучавшую фразу как-то сказал мне в пивной один человек. Было этому человеку лет шестьдесят, и руки его были фиолетовыми от многочисленных наколок. Столкнулись мы с ним совершенно случайно, когда я, прогуливая лекции, забрел по осенней дождливой погоде на первую линию. С Витей (так звали человека) мы столкнулись у барной стойки – он был в старых стоптанных тапочках из вельвета на босу ногу. В "той" жизни он закончил Университет, был дважды женат и, по его собственным словам, судьба его держала "в натуре, как птичку в ладони". Первый раз Витя «присел» в 52-м году. Было ему на тот момент 22 года, дома оставались жена с маленькой дочкой, мать и брат. Сел пустяком: собирались с однокурсниками и читали в общежитии статьи из заграничных журналов, которые сами же и переводили (отец одного сотоварища по компании часто мотался за рубеж, будучи министерским работником). Кто-то из «дружков» стукнул в первый отдел. Их было трое, мигом «приклеили» статьи – «организация контрреволюционной и антисоветской деятельности». Судили быстро, дело было расстрельным, но, благодаря все тому же «министерскому родственнику», удалось смягчить приговор. Но сроки были сильными, ввалили им по десять лет лагерей. Выжить было сложно, спасла история – сначала умер «отец народов», потом убрали Берию. С воли потянуло теплом. Их амнистировали в январе 54 года. Витя уходил в лагерь испуганным сопляком, думая, что жизнь навсегда поломана и исковеркана («сынок, я же мамины глаза на суде никогда не забуду. Да и потом - статья была страшная, сынок. На волю можно было не спешить. Это было как тавро. Кто ж знал-то…»). Выйдя на свободу, он птицей летел домой и уже там, в Питере, узнал - мать умерла в 53-м году, в конце февраля, не дожив до смерти Сталина нескольких дней. Жена с дочкой ушли, выкинув Витю из жизни – муж с такой статьей уже не кормильцем был, а изгоем и ломать себе жизнь, когда тебе 20 лет, она справедливо не хотела. Квартира уплыла, и Витя остался на улице. Некоторое время жил у брата, но потом ушел, не захотел стеснять (у брата к тому времени появилась семья). Время было голодное и недоброе. Случайно на рынке, где Витя иногда подрабатывал грузчиком, встретился с товарищем по лагерю. Тот воровал давно и осознанно, вдвоем стали спекулировать продуктами. Дальше, как в детективе – закрутился в криминальных блудняках и снова попался. «С этого момента, сынок, я и понял, что в жизни все игра, и сам я – карта. Смотря по обстоятельствам – когда шестерка, а когда и козырная, но кто и какими руками эти карты разбрасывает по зеленому сукну, не знаю. Наверное, Бог. А, скорее всего, сам человек и играет». Витя больше и не мечтал вернуться в «ту» жизнь. Незачем было и не к кому. Потянулась череда преступлений и отсидок. Жил легко, к деньгам относился просто, совестью сильно не мучился («Это все сказка, сынок»). И только один раз в своей жизни испытал настоящую любовь, с которой, правда, прожил недолго. В 74-м году судьба занесла его в Саратов. После отсидки поехал по адресу к знакомцу. Разыскал его, сели тут же отмечать, подтянулся еще народ. И среди новых гостей Витя увидел ее – красивую, с родинкой над верхней губой («а глазки, сынок, у ней, у Нинки были, не передать»). Узнал, что была она замужем, с мужем рассталась, а детей Бог не дал. Жила одна с матерью, отец погиб на войне в первые дни июля 41-го года. Весь вечер он просидел рядом с ней, словно приклеенный, подливал массандровское вино и наутро понял, что задерживается в этом волжском городке на неопределенное время. В тот же вечер он пришел к ней на работу с цветами, а еще через два месяца они расписались там же, в Саратове, и Витя перебрался жить к Нине. Устроился на работу, лагерных специальностей у него к тому времени было больше десятка, выбирай любую, он и пошел слесарить. Зарабатывали они вдвоем вполне прилично, им хватало, а весной появился у них первенец. Назвали ее Анастасией, Витя так хотел, потому что Анастасия - значит, «воскрешающая, возвращающая к жизни», это он помнил еще из своей прошлой «университетской» жизни. Вот и хотел вернуться. «Раскатал я губы, сынок, подумал, что к своим 40-ка годам заживу, наконец-то спокойно. Да не тут-то было. Говорю тебе, жизнь – игра, и если удалось тебе фарт за рукав схватить, смотри вперед и не радуйся, а жди беды». Так оно и случилось через полтора года их совместной жизни. Однажды утром, когда жена отводила Настю в садик, на перекрестке в них въехал пьяный обормот на грузовике. И дочь и жена погибли сразу, водителя чуть не убили очевидцы, его отбил милиционер, а Витя, похоронив жену и дочь, четыре месяца пролежал в больнице – первый раз не выдержало сердце. Из больницы он вышел ослепшим на один глаз, с седой головой и с безграничным отвращением к жизни. «Время лечит, сынок. Я вот тоже думал, как переживу все это? А вот, пережил и живу». В 78-м Витя перебрался в Питер, устроился чернорабочим в какой-то институт, но продержался там недолго. В 80-м сел за кражу, на то момент он уже «разменял» полтинник. После отсидки его нашел брат, взял жить к себе. «У Пашки квартира здесь, а сам живет больше за городом. У него здесь как кабинет, приезжает научные статьи писать, атмосфера ему нравится. Выдрючивается больше. Вот я в этой квартире и живу, считай, сторожем. Братан деньжат подбрасывает, так что ничего, жить можно. А сам-то чем занимаешься? Учишься? Дело хорошее. Слушай, сынок, а у тебя деньжата есть? Есть? Давай, если тебе не в падлу, возьмем еще по кружке «с прицепом», а? Ты только не подумай, что я «шакал», просто третий день пью, Пашкины деньги все прогулял, оставил только на дорогу. Я завтра к ним поеду в Репино, внуков хочу повидать. Вот спасибо тебе, сынок. Сам возьмешь? Ага, я тебя подожду тогда, иди»…